«У меня было право на ошибки»

«Не мешайте ребенку!» Эта мысль звучала в интервью психотерапевта Бориса Ершова в прошлом выпуске рубрики «Традиции воспитания» («Речь­пятница», 25 мая). Татьяне Скидановой, ответственному секретарю комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав, папа всегда позволял поступать по­своему, а значит, делать ошибки. Что из этого получалось?
— Татьяна Михайловна, вы координатор трех проектов программы «Дорога к дому». Поэтому интересно поговорить с вами не просто о влиянии отца на вашу судьбу, но и о том, как вы сегодня оцениваете его опыт в системе ценностей «Дороги к дому». Это возможно?

— Давайте попробуем. Когда мой отец Михаил Петрович Макаров стал папой, не родилось еще понятие «развивающий диалог» — основа программы «Дорога к дому». Сейчас психологи «Дороги к дому» говорят: если ребенок чувствует со стороны родителей веру в него, уважение, интерес и любовь, — он вырастет гармоничным человеком. И оценивая роль отца, особенно сейчас, когда у меня взрослый сын, я понимаю: папа интуитивно строил отношения со мной именно так. Я всегда знала, что я — дочка любимая, «папина дочка». И всегда знала, что папа мной гордится.

— А откуда вы это знали?

— Когда папа рассказывал что­то обо мне другим, он говорил так, что я понимала это, даже когда была маленькая: его интонация, улыбка, выражение лица… И дома лучший кусок был всегда мой. При этом папа никогда не рассыпался в похвалах, не сюсюкал: всегда называл меня только Татьяной. Но если уж он говорил «молодец!» — это было 200 процентов, что молодец, сделала что­то стоящее.

При этом у меня был очень непростой характер. Своевольная, своенравная, переубедить меня было невозможно. Я все решала сама. Домашние, родня хотели, чтобы я стала доктором, — а я поехала и поступила в пед на истфак. В 19 лет решила выйти замуж — и вышла. Вскоре развелась. Потом резко поменяла работу; затем появилась новая семья… И это только крупные, серьезные решения.

Да, часто бывало непросто, я набивала шишки. Но это был мой выбор. Родные порой пытались переубедить, сердились, но папа коротко говорил: «Пусть делает. Не надо ломать девчонке жизнь». Он полностью принимал меня как личность, не пытался перекроить. Может быть, оттого что своя жизнь была у него очень жесткой. В 42­м, в 17 лет он ушел на фронт гармонистом, первым парнем на деревне — а вернулся инвалидом: правая рука почти не действовала. И он научился владеть левой. Позднее, когда он работал на железной дороге, сильно травмировал и левую руку. Ему ампутировали два пальца. Прихожу из школы, а он лежит, весь бледный. Я спрашиваю: «Пап, больно, да?» А он: «Не так больно, как обидно». Я до конца не поняла тогда — а ведь он фактически обеих рук лишился! И тем не менее он продолжал работать, любое дело у него спорилось. Больше того — собирал в лесу грибы, даже ягоды. Я не могла столько набрать, сколько он тремя пальцами левой руки!

— Вы говорили с папой о жизни?

— Да. Больше о политике. Происходили в стране перемены — и я спрашивала его, человека, умудренного жизнью: «А что ты думаешь об этом?». Мне было интересно, важно. Но в личной жизни он обычно говорил: «Реши для себя: тебе это надо? Зачем?» Я начинала что­то говорить, но он перебивал: «Мне не нужно объяснять, сама подумай. Каждый должен решать сам — что делать и чего не делать». И позднее, когда я начинала навязывать сыну свое мнение, высказывать советы, претензии, останавливала себя: «Тебя­то никто не ломал через коленку. Ты имела возможность делать свои ошибки».

— То есть это возможно — позволять ребенку делать все?

— Я бы сказала не так однозначно. Если ты живешь нормально, по совести; если твои ценности не на словах, а на деле, то да. Но если родитель живет не так — это страшно. Мой папа ведь много раз убеждался: если он предлагает мне подумать самой — я и подумаю. И не один раз. И отвечать буду за свой выбор.

У нас, например, никогда не стоял вопрос, до какого часа мне гулять. Хоть всю ночь (и порой такое случалось — мы с мальчишками так играли в войнушку). Были другие вопросы: сделала ли я учебную работу и работу по дому? Все сделанное было видно: школьные оценки; прополотые грядки; вода для полива (мы жили в частном секторе).

— Иными словами, вам рано передали ответственность за свои поступки. А как именно это произошло?

— Я как свежий огурец, который бросили в рассол и он просаливается. Просто у нас семья была такая. И все это — учеба, поручения — не было напрягом. Я занималась во многих кружках, наиграться успевала.

— А если вы что­то не выполняли? Бывало?

— Не помню… Правда, не помню. У нас в семье это было не принято. Успел пообедать — значит успел и посуду помыть. Поэтому и в моей семье так же, и у меня до сих пор такое же отношение к работе: надо сделать — значит, иду и делаю. Мне это может нравиться или не нравиться, я могу повозмущаться, но сделаю в срок. И отношение ко времени уважительное благодаря папе. У него была такая позиция: нельзя полжизни проспать, проваляться на диване; или: «Сколько можно болтать об одном и том же? Уже бы сделали десять раз!»

Он никогда не читал мне нотаций. Когда я в 17 лет закурила, папа не сказал мне ни слова. Он… сам бросил курить. Хотя его «стаж» исчислялся десятилетиями — с войны. И в этом поступке он весь.

…Папы больше нет с нами. Но его отношение к жизни, к людям живет во мне и, я думаю, в моем сыне. Благодаря папе я поняла, может быть, главное: ты любишь своего ребенка не потому, что он должен платить тебе чем­то (дисциплиной или по­слушанием, привязанностью). Ты любишь его просто так. Безвозмездно.

Полные версии всех интервью рубрики «Традиции воспитания», а также другие материалы для родителей, — на сайте МСПДМ «Восхождение»: www.mspdm.ru.

Ирина Ромина
№105(22020)
08.06.2007