Вячеслав ПОЗГАЛЕВ: «Власть — это «спецовка»

«Запомните, 60 лет — это не юбилей, а всего лишь срок, когда мужчины выходят на пенсию» — так губернатор области Вячеслав Позгалев отреагировал на просьбу «Речи» дать «юбилейное» интервью в канун его дня рождения, который отмечается сегодня. Однако интервью состоялось, и юбилейная тема в разговоре оказалась главной. Правда, речь шла совсем о другой круглой дате — 10­летии работы в должности губернатора. В марте 1996 года череповецкий мэр Вячеслав Позгалев был назначен и.о. главы областной администрации. А в октябре того же года с огромным преимуществом выиграл первые всенародные губернаторские выборы.
— Вячеслав Евгеньевич, давайте для начала вспомним обстоятель­ства 10­летней давности, приведшие вас на должность губернатора.

— В марте 1995 года, когда проводился конкурс российских мэров, со мной состоялся первый разговор на предмет того, чтобы я занял пост губернатора Вологодской области. Я тогда отказался. Потом было еще несколько встреч в администрации президента, которую на тот момент возглавлял Николай Егоров. И каждый раз поднималась эта тема: мол, нас не устраивает руководство вашей области, региону нужен новый глава. Мне эта мысль была настолько чуждой, что я решил выйти из этого положения таким путем: предложил тогдашнему губернатору Николаю Михайловичу Подгорнову осенью 95­го пойти на одновременные выборы — мне на пост мэра Череповца, ему — на губернатора. Сначала такое согласие было получено, и даже началась подготовительная работа. Но затем кто­то Подгорнову отсоветовал, и он попытался запретить мне проводить в Череповце всенародные выборы мэра. Но я продолжал настаивать на своем, и в конечном итоге выборы состоялись.

— В феврале 1996 года.

— Да. Это, видимо, вызвало еще большее неудовольствие, но я таким образом подтверждал свою позицию: мне кресло губернатора не нужно. Однако 15 марта на приеме у Ельцина по подведению итогов конкурса россий­ских мэров Егоров подвел меня к президенту и сказал: «Вот этот человек, мэр Череповца, категорически отказывается возглавить Вологодскую область». А тогда, если помните, губернаторов не выбирали, а назначали. Мне Ельцин сказал что­то вроде того: «Если не ты, то кто же?» Я сказал, что подумаю. Но все­таки решил сначала поговорить с Николаем Михайловичем. 19 марта я приехал в Вологду, и вот в этом кабинете у нас состоялся разговор по тем проблемам, что есть в области. В част­ности, сказал, что у нас в Домозерове свиней кормят опилками, потому что нет кормов. В ответ выслушал гневную отповедь: мол, я — интриган, копаю под него. Так я окончательно пришел к выводу, что область агонизирует, она неуправляема, что идет полный распад народного хозяйства. Я позвонил в Москву и дал согласие.

— И что дальше?

— 23 марта 1996 года вышел Указ президента. Мне факсимильную копию этого Указа привезли три человека: Панцырев, Филиппов и Лопатин (соответственно главный редактор «Русского Севера», собкор «Известий» и тогдашний депутат Госдумы; все они активно участвовали в скандальном «хлебном деле», в итоге приведшем Николая Подгорнова на скамью подсудимых — ред.), стали меня по­здравлять… Чуть позже такая же бумага пришла в Череповец, раздался звонок из админист­рации президента: есть Указ, приступай к обязанностям, нужна ли какая­то помощь. Я сказал, что разберусь сам. Позвонил Николаю Михайловичу, говорю, что надо дела передавать. В ответ услышал: приезжай, я тебе дам комнату на первом этаже, посидишь недель­ку, пока все утрясется, и вернешься обратно в Череповец.

— Он был так уверен в своей непотопляемости?

— Я впервые об этом публично рассказываю. Уже можно, все­таки 10 лет прошло. Я, естественно, с этим согласиться не мог. Позвонил в Москву и сказал, что мне не дают вступить в должность. Последовали команды по линии ФСБ, прокуратуры и УВД. Только после этого Подгорнов сказал: приезжай. На въезде в Вологду меня встретил тогдашний начальник областного УВД Николай Головкин, приехали мы в Белый дом, составили опись документов, акт о том, что я вступил в права. И с этого момента началась моя работа в новой должности. Кстати, Указ был о назначении меня временно исполняющим обязанности. Потом «временно» убрали, уже летом отпала и приставка «и.о.», а осенью 96­го на всеобщих выборах вологжане избрали меня губернатором.

Но пока я был «временным», у меня даже не было губернаторского удостоверения, в Кремль приходилось ходить по разовым пропускам.

В нашем Белом доме я никого не стал увольнять. Собрал всех и сказал, что у каждого есть право продолжить работу, но это право нужно доказать делами. И только после выборов я произвел полную перетряску своего аппарата. И этот коллектив почти без изменений работает вот уже 10 лет.

— Как вас приняла Вологда?

— С удивлением. По­моему, сначала даже была некая эйфория: готовы были принять кого угодно, лишь бы избавиться от моего предшественника. Но затем, когда я начал достаточно жестко наводить порядок, это не всем понравилось, особенно после чистки аппарата. У Подгорнова ведь было 14 заместителей, а осталось только шесть. Эта жесткость сначала была воспринята с недоумением, особенно некоторыми СМИ, которые, видимо, полагали, что раз они Позгалева превознесли, то он будет у них как «послушная жучка» и тогдашние лидеры «демократического движения» будут ему указывать. Но я пришел со своими взглядами и убеждениями, со своей идеологией. Меня нельзя согнуть; сломать — можно, но не согнуть. Потом недоумение сменилось противостоянием. Непросто было.

В избирательную кампанию 1996 года был даже преступник обезврежен, который собирался мне в окно гранату бросить. Спасибо чекистам, которые хорошо сработали на упреждение. Вооруженная охрана у меня была, сопровождавшая повсюду. В то время в Вологде действовали бандитские законы. Те, кто нынче объявляют себя «защитниками демократии», поджигали редакции газет и автомобили, избивали журналистов, выходцев с Кавказа. Словом, настоящий беспредел был, бандиты правили. И эти бандиты не могли смириться с тем, что их лишили влияния. Они же были депутатами областного Законодательного собрания, сидели в президиумах и выступали на разных конференциях, нечленораздельно мычали о «демократических ценностях». Потом стало раскручиваться «противостояние» Вологды и Череповца. Каких только эпитетов не было: и «железные мальчики», и «огнедышащий монстр, молох», который должен «перемолотить» всю область, мол, Вологодчина «брошена к ногам «Северстали», а Позгалев пришел, чтобы «разорить» область и удовлетворить «аппетиты» металлургов. Если полистать подшивку того же «Рус­ского Севера», то можно найти много обидного в адрес металлургов и Череповца.

Но я в основу своей политики положил искусство компромисса. Сотрудничество двух городов — промышленного Череповца и административной и духовной столицы области Вологды. Я пришел в Законодательное собрание, где месяцами не принимались законы и были бесконечные демарши, и предложил депутатам совместную конструктивную работу. Первое время приходил на каждую сессию…

— То есть именно этот период был самым трудным за все 10 лет?

— Вступление в должность было, пожалуй, самым сложным временем. Да, были потом и пикеты, и демонстрации, и голодовки. Но я понимал людей, доведенных до отчаяния многомесячными задержками зарплаты, тех, кто перегораживал дороги, требуя выплаты детских пособий. Помню, в Усть­Кубен­ском районе меня встретили с плакатами «Позгалеву — зарплату учителя!» и более обидными выражениями в мой адрес. Я говорил: «Вы мне доверили, проголосовали? Потерпите, мы исправим положение. Но для этого нужно время». Ситуацию нам удалось выправить в течение двух лет.

И был еще один сложный момент — наладить отношения с Москвой. У Вологодчины на тот момент была репутация региона, погрязшего в коррупции и казнокрадстве. Поэтому нас нигде не хотели принимать, даже рядовые сотрудники министерств. Мы были как отверженные. Но смогли найти общий язык и с правительством, и с президентской администрацией. Нас стали поддерживать, выплачивать трансферты, давать кредиты.

— Вы сказали, что большинство вашей команды работает с вами все 10 лет. С одной стороны, опыт и профессионализм. С другой — есть опасность застоя, у людей «замыливается» взгляд. Как найти золотую середину? Есть ли приток на руководящие должности молодых, свежих кадров?

— Нас хорошо учили науке управления. Существует множество отработанных, известных правил, как управлять коллективом, чтобы избежать кадрового застоя. Я стал привлекать кадры из­за пределов Вологды, и не только из Череповца, как это принято считать. Пришли люди из Череповецкого района, из Бабушкинского, из Тотьмы, как тот же Громов. Молодежь подтягиваем к управлению. Например, будущих выпуск­ников политехнического института пригласили в качестве стажеров в департамент экономики. Потом многие остались здесь работать. Менялись функции и перераспределялись обязанности в различных управленческих структурах. Кстати, сейчас в правительстве у нас предстоит очередное перераспределение обязанностей. Передвигаем людей по горизонтали, по вертикали, все такие схемы описаны в книгах по управлению. Пользуясь такими схемами и приемами, мне удается сохранить высокую эффективность аппарата. Хотя, конечно, наша работа далека от идеала. Но идеальных коллективов, видимо, не бывает.

— Власть и народ. Большинство россиян рассуждает примерно так: власть — это «они», а народ — это «мы». У «них» своя жизнь, у «нас» своя. Чем это вызвано? Почему, на ваш взгляд, в России чинопочитание странным образом традиционно сочетается с нелюбовью к власти?

— Не претендую на истину в последней инстанции, но думаю, что 300 лет татаро­монгольского ига не прошли даром. Вспомните, ведь до этого были Новгородское и Псковское вече, удивительные для того времени примеры демократического управления. А вот золотоордынское иго привело к «вождизму», низкопоклонству перед начальством. Десятники, сотники, тысячники, ханы — они обладали бесконечной властью, могли казнить и миловать. За эти три века сильно изменилось сознание людей, произошло смешение кровей. Я считаю, что этот разрыв между властью и народом привел и к Октябрьской революции. «Вождизм» продолжился и в послереволюционный период — Ленин, Троцкий, Сталин. Власть узурпировалась незаконно. Скажем, был генеральный секретарь партии: народ ведь его не выбирал. Да, многие из партийных деятелей, из Политбюро вышли из народа, но сама конструкция власти отрывала их от того же народа.

— А нынешнее «политбюро»?

— В известной степени такая ситуация сохранилась и сегодня. Недавно Сергей Лисовский в телепередаче «К барьеру!» сказал в адрес многих сегодняшних деятелей: они знают, как нужно руководить, но никогда сами не руководили. Мне очень повезло, что я прошел производственную школу. Человек, не живший в производственной среде, не сможет понимать людей, их нужды и проблемы. Всегда есть аппаратная сторона дела и реальная. Вы знаете, что в Череповце для меня источником информации была баня, когда раз в неделю и на равных, «без штанов», слушал, что говорят мужики. Не обращаясь ко мне напрямую, они откровенно обсуждали насущные городские проблемы и знали, что я их слышу. Если потенциальный руководитель не общался с рабочими в курилке, с крестьянами где­нибудь на сенокосе, он никогда не будет понимать, чем живет народ, с какими бы отличиями ни окончил институт. А народ наш хитер: он обманет и не будет откровенным, если почует в тебе «чужого».

У меня был яркий пример — когда я работал на ЧМК зам. директора и, ничего не понимая в прокатном производ­стве, должен был обеспечить плановую отгрузку (дежурил в этот день по комбинату, а с отгрузкой как раз проблемы были). Я пришел к мужикам на стан «250». Вижу — не работают, правда, узнали меня, чайку предложили. Говорят мне: что надо, начальник? Я им: «Мужики, я не знаю, как это организовать, но очень нужно произвести отгрузку. Вы знаете как». Они говорят: «Ладно, иди. Сделаем». Так я прошел по всем станам, и в этот день была рекордная отгрузка. Стоило мне попросить людей, и они сделали. А стал бы орать на них или «строить» — ничего бы не сделали. Этот пример говорит о том, что если с народом говорить не свысока, не по­барски, а нормальным человеческим языком, то люди могут сделать все.

— Многие большие начальники постепенно начинают «бронзоветь». Каковы рецепты от этой «болезни»?

— «Бронзовым», а раньше их называли «дубовыми», руководителям что­то советовать уже бесполезно, до них не достучаться. Их надо менять. Меня бесит, когда человек выбьется из «грязи в князи» и начинает через губу разговаривать, хамить людям. А люди всегда правы. Даже если не правы: значит, власть не смогла объяснить свою позицию, доказать ее.

— Кто из государственных деятелей в прошлом и настоящем для вас пример, образец? В России и за рубежом? И почему?

— Если брать США, то Кеннеди. Он предотвратил мировую войну. Вот Буш бы ее точно развязал, как развязал в Ираке, откуда американцам теперь придется с позором уходить. А у Кеннеди хватило ума и политического чутья не пойти на конфликт с СССР. А еще его фраза: «Американцы, забудьте о том, что вам должна Америка. Подумайте каждый о том, что вы должны Америке». Что касается жесткости и последовательности в политике, то, конечно, Маргарет Тэтчер. А из наших, пожалуй, Алексей Николаевич Косыгин. Это был вдумчивый, интеллигентный, глубоко образованный человек. Помню, когда он приезжал к нам на завод, то зашел в столовую, его вкусно накормили. Косыгин спрашивает: «Сколько стоит такой обед?» — «40 копеек». Он говорит: «Чтобы у вас все время был такой обед за 40 копеек». Многие политики после него демонстративно ходили по столовым и больницам, а Косыгин делал это не для показухи. Он понимал соль жизни. Мне кажется, что я по характеру своему, по манере поведения во многом схож с ним. Я далек от авторитарных методов руководства, не люблю кричать на подчиненных. Хотя бывает, что срываюсь. Для меня неприемлемы хамство, окрик, возвышение себя над людьми. Меня тяготят внешние атрибуты власти. Власть для меня — это как спецовка. Пришел на работу, надел, я — губернатор. Ушел с работы, снял эту «спецовку» и стал обычным человеком. Я могу пойти в магазин или на рынок, поехать в автобусе, с удовольствием хожу на работу пешком и наслаждаюсь высоким званием простого человека.

— Есть ли у вас желание и силы продолжить носить эту «спецовку» и после 2008 года?

— Принимать такое решение пока рано, у меня еще два года работы впереди. Но конечно, я думаю об этом. Путин вон тоже думает. Я не хочу сейчас к нему «прибиваться», но в одном мы, вероятно, сходимся: Путин хочет преемственности власти. Не в смысле ее узурпации, а чтобы продолжался курс на укрепление государства, экономики, социальной сферы. И я хочу такой преемственности, продолжения начатого дела. Даже не власти, а политики. Политики, которая себя оправдала. Поэтому если позволят здоровье и силы, если население области будет меня поддерживать (есть же опросы общественного мнения), если эту точку зрения разделит президент, а вслед за ним и депутаты Законодательного собрания, то я готов работать дальше. Но что будет через два года — покажет время.

— С наступающим днем рождения вас!

— Спасибо.

Сергей Комлев
№216(21883)
15.11.2006