В чем сила, брат?

На вологодском фестивале «Новое кино России» журналист «Речи» встретился с актером Виктором Сухоруковым
Недавно в одном из телешоу, в котором прохожие угадывают знаменитостей по фотографиям, молодая москвичка, увидев снимок Виктора Сухорукова, сказала: «типично актерская физиономия». Но с ответом на вопрос, кто это, затруднилась.

С москвичкой не поспоришь. Проведя более часа в компании с актером, понимаешь: актерство для него — кожа, а не платье. Выбрав из двух зол меньшее, поменяв старообразную плешь на брутальную лысину, чтобы, вероятно, гримерам было удобнее подбирать парики, Сухоруков впервые снялся в 1990­м, в 39 лет. «До этого я был никто и звать никак. По крупнейшим нашим киностудиям ветер гулял, крысы бегали, и меня вдруг завалили предложениями», — говорит он, по­хозяйски, с осанкой сыгранного им не так давно императора Павла I восседая в кресле директора кинотеатра «Салют». Про себя он, как никто, твердо понимает, что Сухоруков — артист изломанного времени, и как только отечественный кинематограф окончательно встанет на ноги и последняя крыса покинет его пределы, киллер Татарин из балабановского «Брата» может потерять работу. Надежда одна — на талант и нечеловеческую приспособляемость. «Поговорим о моем даровании», — без тени вызова и самонадеянности предлагает нам именитый собеседник. По сути, его актерская природа — пластилин, из которого можно вылепить все, что угодно. «Я не сторонник спокойных ролей, уравновешенности, — говорит Сухоруков. — Я хочу быть шагающим над пропастью, идущим по лезвию бритвы. Роли в высшей степени эмоциональные люблю. Мне режиссер говорит однажды: «Давай­ка потише, поспокойнее». Еще тише, еще спокойнее. Довел меня до такого состояния, что мне вдруг показалось, что я не живу. А он говорит: «Вот­вот, в самый раз». Да чего в самый раз, я ничего не делаю». Мерило удачности сыгранного персонажа — длительный запой после премьеры. Выводить из себя очередного вошедшего в кровь героя для Сухорукова сродни тяжелым родам. Любимой ролью называет бандита в «Антикиллере»: «Там я сыграл Нечто, которого и человеком назвать нельзя, абсолютное воплощение земного зла». Очередной спич прерывается сотрудницей кинотеатра, просунувшей голову в дверь. «Виктор Иванович, получите гонорар, кассиру пора домой идти», — говорит голова. Из уважения к прекрасному совдеповскому прошлому, когда его не снимали, с вечно спешащими кассирами, Сухоруков выбегает из комнаты, обрывая мысль на полуслове. И спустя пять минут продолжает это слово со второй половины. Внушавший киношному брату­Бодрову афоризм о силе денег, Сухоруков думает о финансах редко и недолго.

Интервью распадается на несколько составных. Полчаса на вступительную речь Виктора Ивановича, в которой он говорит обо всем на свете. Как проснулся в гостинице с утра и сказал сопровожда­ющим: «Не надо мне ваших обедов, пойду я по этой земле». Сымпровизированная напевность и где­то даже стихотворность фразы не с неба упала — перед встречей с журналистами Сухоруков посетил музей Рубцова и, что называется, нахватался. Его «типично актерская физиономия» по­хамелеонски принимает «цвет» предмета, на который он смотрит. Общение с журналистами проходит в условиях борьбы — кто кого. Журналист задает вопрос, артист бракует его, возвращая с ехидными комментариями, журналист обороняется. Временами чуть не до драки. «Позвольте коснуться вашей личной жизни. Вы закоренелый холостяк и…» — отправляется на сбор «клубнички» первый смельчак, но тут же оказывается перебитым. «Я тебя в первый раз в жизни вижу, а ты хочешь узнать, кто стирает мне трусы, — реагирует Сухоруков. — Мне говорят: публичный человек — публичная жизнь. Публичная жизнь в зоопарке, в клетках». «А вам бы хотелось сыграть какую­нибудь эпатажную роль — вурдалака или человека с неправильной ориентацией?» — совершает прыжок в неизвестность симпатичная корреспондентка. «Да я нормальных еще не наигрался, — ударяется актер в показной морализм. — Зачем мы будем говорить об этой теме, когда мы о здоровье еще не наговорились. И вам, молодой девушке, это интересно? Кто такой Юрий Гагарин, вы знаете?» Удовлетворенный правильным ответом молодого поколения, а следовательно, не потерянного поколения, успокаивается. Когда наконец со звездой перестают спорить и дают высказаться, незаметно выключив диктофоны, любитель словесных рикошетов перебивает сам себя. В сверхгуманной проповеди о демографической ситуации в стране и необходимости всеобщей любви пробегают иногда, как тараканы по дорогому кафелю, нецензурные словечки, заведомо прощенные аудиторией за значительность сказанного.

Разговор, обещавший стать бесконечным, прерывает та же сотрудница кинотеатра. «Ну все, до свидания. Ему покушать надо, он же голодный. Он сам не остановится», — говорит она, будто о ребенке или юродивом. А журналисты, включая так и не узнавшего имя стиральщицы сухоруковских трусов газетчика и его отруганную за вопрос об ориентации коллегу, восхищенно бросаются к дяде Вите за автографами и с просьбами о совместном фотографировании.

Сергей Виноградов
№210(21877)
05.11.2006