Гончарное счастье

Не боги горшки обжигают, но и без них в этом деле не обходится. О сегодняшней жизни древнего гончарного искусства «Речь» поговорила с мастером Сергеем Лопатенко
В «Речи» стартует новый проект — «Ручная работа». Журналисты расскажут о сохранении в Череповце народных промыслов и традиций, познакомят читателей с людьми, благодаря которым эти промыслы до сих пор живут и развиваются, посоветуют, где можно научиться тому или иному ремеслу.

Счастливее, чем гончары, кажется, и людей не найти. Сколько ежедневно бьют они разной посуды, обожженной и сырой, на это самое счастье. Разобраться в его природе, а также в том, как лепят и лепятся гончары, попробуем в первой серии «Ручной работы».

Среди действующих череповецких гончаров — ни одного Гончарова или, на худой конец, Горшкова. Феньвеши, Зварич, Лопатенко — трое на трехсоттысячный город. Соотношение, которое еще лет сто назад было совсем другим, сегодня устраивает всех. А еще оно красноречиво доказывает, что ремесло, имевшее когда­то практическое значение (куда ж без посуды­то?), сегодня представляется чем­то вроде хобби. Которое своего обладателя не кормит, не поит, не одевает, а разве только развлекает. Ремесло превратилось в искусство; обычно бывает наоборот. С такой постановкой вопроса, а точнее, с таким ответом на него категорически не согласен мастер керамики Сергей Лопатенко. «Если у вас имеется русская печь, в деревне или на даче, лучше глиняной посуды до сих пор ничего не придумано. Когда хочется чего­нибудь настоящего поесть, обязательно готовлю в глиняном горшке», — говорит он. В доказательство своих слов пригласил нас к себе в мастерскую.

Вкусить пищи из посуды, собственноручно вылепленной и обожженной, и оценить ее «особость» так и не удалось. Единственное съестное в мастерской — горка печенья, уложенная в миску странной для мастера такого уровня кривой формы. «Бракованная, вот и держу в ней разное к чаю», — комментирует Лопатенко. Удивлению моему нет предела. Зрение человека устроено так, что, встречая сапожника, обязательно бросит он взгляд на его обувь. А тут… «Разбирают, просят, я и отдаю. Фактически в собственности мастера остаются либо особо уникальные его изделия, либо брак», — снова объясняет Сергей Александрович. Да бог с ней, с едой, гораздо интереснее иные рецепты.

В земле Череповца, как во всякой другой, ископаемых полно. Полезных мало. Глина, сырье гончара, его главное полезное ископаемое. Говорят, в тридцати метрах под нашим городом залегло уникальное месторождение самой что ни на есть череповецкой глины. Слишком глубоко, копать невыгодно, поэтому предпринимают керамисты города металлургов ежегодные вылазки в окрестные деревни. Места наши гончарным промыслом славились издавна, особенно гремели Ерга и Мякса. Место, откуда глину добывать, находят по яме. Местные разыскали залежи пару веков назад, а следовательно, отчего же гостеприимством не воспользоваться? Почти неотличимые на взгляд дилетанта от земли куски глины фасуют по мешкам и отвозят домой или в мастерскую. Перед «употреблением» сырье вымачивают и мнут, пока оно не превратится в тестообразную массу. Основа для горшка, кринки или кувшина готова.

Колесо от детского велосипеда, мотор от школьного сверлильного станка — таково устройство гончарного круга мастера Сергея Лопатенко. Еще недавно движителем служил мотор от швейной машинки, но в результате модернизации… Русский гончар всегда немножко Кулибин и прогресса сторонится, справедливо опасаясь власти механики над творчеством. Финансовый вопрос тоже не был в этом деле последним — стандартный заводской круг стоит, как автомобиль. Лопатенковский круг автомобилю сродни — нажимаешь на педаль, лопасть мотора прижимается к колесу и крутит его. Прибавляешь «газу», круг вращается быстрее. Остальное лежит в области искусства мастера.

Сергей Лопатенко отрывает от здорового куска серо­коричневой и чрезвычайно малопривлекательной на вид глины небольшой колобок. Мнет его привычными движениями, по­жонглерски перебрасывает с руки на руку. У гончарного круга, как и у всякого другого, есть свой центр. В который и помещается колобок. В экс­сердце сверлильного станка подается искра. Сергей Александрович погружает обмотанную тряпкой ладонь в середину бесформенной массы, и через десять секунд она перестает быть таковой. Еще за полминуты глина проходит несколько преображений из посудного зародыша в горшок­младенец: сначала это солонка с толстыми стенками, потом нечто вроде кружки. Гончар уже отбросил тряпку и пустил в ход обе руки. Стенки истончаются, будущий горшок растет, как на дрожжах, и завершается небольшим козырьком, называемым «носиком». Несколько движений деревянным ножом­«клепиком», чтобы сгладить шершавость и убрать отпечатки пальцев, и двигатель можно остановить. Горшок с круга «срезается», потому что он накрепко приклеился к центру. Помогает в этом специальный инструмент, похожий на те, которыми в кино китайские мастера единоборств душат зазевавшуюся жертву, — проволока с крохотными деревянными ручками на концах. Несрезанный горшок — повод для шутки над новичком. «Что ты можешь, малой? Тебе и горшка с круга не снять», — провоцирует мастер. Начинающий хватается за глиняное желе и рвет вверх, непременно сминая изделие. У Сергея Лопатенко на изготовление посуды широкого применения ушло минуты две — при том, что каждый этап сопровождался доскональными комментариями. Трепещущий всем телом, как медуза, сырой и холодный горшок передается мне в руки. Пощупать. Впереди обжиг, который займет часов семь­восемь. Первой специальностью череповчанина в 70­е годы была гончарская. Вместе с учителем, патриархом гончарного дела в Череповце Юрием Легковым делали цветочные горшки для городского питомника. План — двести сорок горшков на брата за смену. Лопатенко не выдержал, ушел. Конвейер его не устраивал, хотелось творчества.

Какой из горшка предмет искусства, какая в нем красота? Другое дело — роспись, птицы там разные, цветы. Так судит о гончарном ремесле человеческое большинство, включая некоторых мастеров. Сергей же Лопатенко, ярый противник всех посудных малеваний изнутри и снаружи, считает, что керамист должен дорасти до понимания истинной красоты горшка. Она не в красочных узорах кроется, а в форме. Той форме, которая почему­то не меняется веками и тысячелетиями и которую находят при раскопках в Древнем Риме и на чердаке у бабки Пелагеи в глухой деревне Вашкинского района. Ни на йоту не изменили ее и крупные промышленные компании, которые давно не используют глину. Разные были эксперименты с формой, но чем дальше кружка удалялась от традиционной кружки, становясь квадратной или вытянутой, тем хуже ее покупали. Основа основ, которых так мало у человечества осталось. Горшок — жертва, все стихии проходит, пока родится: землю, воду, огонь. Прислушайтесь к его «анатомии», дошедшей к нам издревле: плечики, носик, губы, туловище, ножки. Все это термины гончара. Сделает он десять горшков, поставит рядом друг с другом — все, кажется, на один манер, все одними руками сделаны. Но все разные, у каждого своя «поза». Те, что похуже, — об пол, истина познается в сравнении. Изготовление горшка — обряд, близкий к деторождению в высоком его понимании, творчество в самом древнем представлении. А потому есть общение с богом.

Ради этого общения чуть не ежедневно приходит Сергей Лопатенко в свою мастерскую. И просит не спрашивать, сколько стоят его изделия, куда он их сдает и кто ему их заказывает. Нисколько, никуда, никто.

Сергей Виноградов
№188(21856)
06.10.2006