Балабанов. Раскадровка

Корреспондент «Речи» наблюдал за съемками эпизода нового фильма Алексея Балабанова «Груз-200» из-за спины режиссера
Вид из моего окна вряд ли кто-то назовет приятным глазу. Петляющая, как заяц, ул. Маяковского разбивается здесь о бетонный пограничный забор, за которым открывается чудный заводской ландшафт. Край света, иными словами. Но если приглядеться… Две градирни-пирамидки, охлаждающие воду, до самых мелких деталей похожи на женские груди. А огонь, который ежевечерне зажигают на одной из вышек, очень напоминает олимпийский. И когда я гляжу на все это, потягивая кофеек из чашки, обладателям окон, выходящих на лес или реку, почти не завидую. Во вторник соблазнительные градирни взглядом остались не обласканы, да и кофе у окошка толком попить не удалось. Культовый режиссер современности Алексей Балабанов в моем дворе снимал эпизод своего нового фильма «Груз-200».

Всего и делов. Эпизодик крохотный. На экране ему в лучшем случае отпустят секунд десять. Милицейский «уазик» старого образца (действие происходит в 1984 году), желтый с синей полосой, влетает во двор и останавливается возле девятиэтажки. По сюжету это общежитие, причем женское. Четыре блюстителя в синих мундирах и фуражках с советским гербом выходят из «козелка» и направляются в подъезд. На этом вызове персонажи и встретятся впервые. На пути блюстителям порядка встречается развеселая свадьба. Всего и делов. Подготовка к съемкам при всей кажущейся незначительности фрагмента началась в семь утра. Дождь стеной, ассистент режиссера трудноразличимого пола (по причине широкого плаща) дышит на замерзшие пальцы. Во дворе милиционеров, что на параде. Настоящих, не гримированных. Час икс настал. Воспримут ли серьезно жители трех окрестных домов малюсенькие листочки, развешанные по подъездам накануне вечером? «В связи с проведением мероприятий убрать автомобили», — гласит рекомендация. В противном случае ищите их в соседнем дворе — эвакуатор свое дело доброе знает. В восемь утра он вальяжно вползает во двор, косясь по сторонам в поисках неспрятавшихся. Домофоны завыли, железные двери заклацали — владельцы авто догадались, что в объявлении их не пугают, и теперь бегут заспанные и всклокоченные эвакуировать свою собственность.

Доллары боятся грязи. На Маяковке показался тем временем другой большегруз — прямиком из Петербурга, привез техническую аппаратуру. Операторы, словно игрушечную железную дорогу, собирают рельсы для камеры. Бригада рабочих занялась установкой палатки — режиссерской и гастрономической. По-настоящему опытный киношник если не работает, то ест, а потому ответственный за «чего пожевать» — один из главных людей на площадке. Помощнику художника картины Антону дали в руки ведерко с краской и кисточку и велели выкрасить дверь подъезда, которая непременно попадет в кадр. Дело в том, что на двери нарисован знак доллара, который в 84-м вряд ли был известен. Краска грязно-зеленого цвета, бледная, и все старания Антона по озеленению американской валюты идут прахом. Тогда он зачерпывает в ладони грязь и мажет ею ненавистную загогулину. Коричневое пятно восстанавливает историческую правду. К съемкам почти все готово, ждут САМОГО.

В его отсутствие процессом командует молодой человек мушкетерского вида в шляпе «а-ля Индиана Джонс». Его-то и рекомендует нам заместитель директора картины Владимир Плецковский. Тот рассказывает, что съемка на ул. Маяковского — единственная городская, все остальные прошли или пройдут на территории «Северстали». Каковая таит в себе неисчерпаемые возможности для кино. Для города этот расклад киношников очень удобен — ни дороги не надо перекрывать, ни людей с улиц гнать. Снимай — не хочу. «Когда «Жмурки» в Нижнем Новгороде снимали, все чистили — от машин и до людей. Целыми улицами. У меня в распоряжении было сто экипажей ГИБДД», — задирает нос собеседник, да так, что шляпа чуть не падает в лужу.

Балабановская мысль. Другой помощник Алексея Балабанова, Михаил Медведев, стоит неподалеку. Отрываю его от работы с «актером» — желтым милицейским «козелком», который взяли задарма в аренду у одного из череповчан и соответствующим образом выкрасили. Михаил Медведев тоже режиссер и имеет в загашнике несколько собственных фильмов. Но к великому «Дон-Кихоту» Балабанову не посчитал зазорным пойти в «Санчо Пансы». «Мне нравится следить за путешествием его мысли», — афористично выражается он. Привык к тому, что «мысль» Алексея Октябриновича не всегда путешествует пешком, а подчас сплавляется по бурным горным рекам. О том же говорят нам и в импровизированной палатке-кафе. Припасов набрали на неделю. «Сколько здесь пробудем, понятия не имею. Честное слово, — говорит ассистент режиссера Инна, она распоряжается чаем, кофе и баранками, которыми и журналистов угостила. — Сцена небольшая, но за секунду может все измениться». Исполнитель одной из главных ролей (капитана Журова) Алексей Полуян об этой секунде, когда весь замысел может встать с ног на голову, тоже не понаслышке знает. «По сюжету в вас безответно влюблена героиня… Нет, постойте, это ваш герой безответно влюблен в нее. Так?» — безобразно путаюсь я в сценарных реалиях. «Пока вроде так, что будет дальше, неизвестно», — говорит Полуян. Он работал с Балабановым на «Брате-2», но не в кадре, а за ним. «Озвучивал старшего брата, которого играл Виктор Сухоруков. Об этом мало кто знает, мы не рекламируем особо», — рассказывает он, выряженный милиционером прошлого века. Заметим, примерить пропахший нафталином мундирчик капитана Журова отказались Евгений Миронов и Сергей Маковецкий.

Сцена. Картина. Дубль. Литровая банка кофе уже отсвечивает дном, когда на площадке показывается режиссер Алексей Балабанов. С его появлением в панаме охотника с африканскими тиграми и джинсовой куртке не первой свежести с желтыми пятнами краски на плечах и спине (не иначе, принимал участие в по­краске «уазика») все меняется. Вялость актеров и вспомогательного состава уступает место бодрости, дождь — солнцу. Спрятав ладони в рукава, пружинящей походкой режиссер обходит все пункты и командует начало технической репетиции. Парень с хлопушкой (позже, отвечая на мой вопрос, он так и не смог вспомнить, как зовется его должность) отстукивает 76-ю сцену, 141-ю картину, дубль первый.

76 — 141 (1)

«Козелок» выезжает из-за поворота, поднимая массу брызг в дорожной луже. Обогнув площадку, со скрипом останавливается возле дома. «Свадьба!» — запросто, без всяких мегафонов-микрофонов кричит Балабанов. Из дверей выходит свадебная процессия: жених с невестой, родители молодых, гости. Идут строем, будто на расстрел. Среди массовки артисты местных любительских театров и лифтерши здешнего ЖКУ. «Стоп, камера!» Балабанов выскакивает из палатки. Ему не нравится все. Машина не так подъехала, слишком далеко от камеры. Вырулили из-за поворота тоже не важнец, разгончику побольше надо дать. Чтобы думали, что на полных парах. Расстрельное настроение брачующихся тоже без внимания не осталось… Второго режиссера Романа консультирует: «Повеселее, с шутками, прибаутками, смехом. Нажрались ведь наверняка. Давайте».

76 — 141 (2)

Наш знакомый Владимир Плецковский без дела не сидит. Его предложение — «а что, если от въезжающей машины вспорхнет в небо стая голубей» — пришлось Балабанову по вкусу. С голубями делают то же, что получасом ранее с журналистами: прикармливают взятым у Инны белым хлебом. Когда пернатых набирается с пару десятков, из режиссерской палатки командуют к началу. Машина, поворот, свадьба. «Стоп!» Балабанов берет слово. Все так, да не так. Разгон взяли, молодцы. Свадьба прибавила веселости и пьяно покачивалась, но передвигалась слишком медленно, акцентируя на себе внимание. Голуби тоже явно провалили эпизод. Не вспорхнули вовсе, зато зря клювами не щелкали. Путь Плецковского снова лежит к Инне. «Как их согнать с места?» — вопрос виснет в воздухе. Свистнуть? Не услышат. Бросить палкой, камнем? Оператор против — в кадр попадет. Сошлись на автомобильном гудке, который издаст «козелок» при въезде во двор.

76 — 141 (3)

Кажется, лучшего и придумать нельзя. Гуднули так, что в соседних дворах заработала сигнализация на машинах. Голуби рванули что есть мочи, цепляясь крыльями друг за друга. Машина остановилась там, где было велено, а свадьба была весела, но быстронога. Но Балабанов снова недоволен. Да что там недоволен, зол и багрян лицом. На пленку попала женщина в плаще, шагающая домой. На улице имени пролетарского поэта, изобретателя стихотворной лесенки, несутся многоступенчатые выражения, преимущественно трехэтажные. «У тебя там… стоит… кто-нибудь… не пускает… людей», — означали претензии маститого режиссера, пропущенные через сито газетной цензуры. Это он тому же Плецковскому. В качестве профилактики подобных эксцессов в будущих дублях проводится работа с населением, которое в полном составе (имеются в виду все те, кто этим будним днем не ушел на работу) не спускает локтей с подоконников. «Люди, усуньтесь», — произносит второй режиссер Роман в мегафон. Чего мегафон не пропускает, так это ласковых, просящих ноток в голосе. Искренние слова воспринимаются приказом — жители что-то шевелят губами, но от окон отходят. Возникает еще одна проблема — голуби, шуганутые «уазиком», возвращаться обратно не желают и воротят хвосты от разломанной кусками буханки Плецковского. Но не долго. Орнитолог, пиши: семь минут — такова продолжительность голубиной обиды.

76 — 141 (…8)

«Саша, у тебя было. У меня было. Спасибо, все свободны», — выдыхает питерский режиссер хотя и не совсем понятное, но ясно означающее — все, конец. На десятисекундную сцену в кино ушло без малого два часа реального времени. Машина вылетела из-за поворота, как из пушки. Сытые голуби трогаются с места уже не так энергично, но со своей задачей справились. Скребя на взлете полными животами по мокрому асфальту, будто дрессированные, взмыли они в небо. В неистовом веселье кортежа брачующихся появилось нечто дикое и цыганское. Люди Плецковского стояли насмерть и посторонних в кадр не пускали. Еще несколько эпизодов на «Север­стали», и вон из Череповца. Остальное доснимут в павильонах Санкт-Петербурга. На экраны фильм выйдет в 2007 году. Возможно, на череповецкую премьеру приедет сам Алексей Балабанов. Он всегда так делает.

Сергей Виноградов
№169(21836)
08.09.2006