Десантура

Это очень печально, что о наших десант­никах большинство граждан судят по тому дню, когда они празд­нуют свой, можно сказать, профессиональный праздник. А десантники в этот день не представляют собой образец дисциплины и законопослушания. Но ей­богу, за их боевое прошлое — а ведь практиче­ски каждый из них имеет за плечами кто Афган, а кто Чечню — я бы прощал им разгул в этот день. Потому что эти люди сполна отдали свой долг нашей великой стране, которая называется Россией. Один из них — Роман Аникин, пришедший на место встречи своих сослуживцев в парк культуры и отдыха с приколотой на тельняшку медалью Суворова II степени. Очень редкая награда, вручаемая исключительно за личную доблесть.
— Роман, а ты попал в десант по личному желанию или по распределению?

— А мне кажется, что в десант по распределению вообще не попадают. Мне пришлось бегать и добиваться. В Череповце меня определили в ВДВ. А в вологодском областном военкомате вдруг поставили диагноз — плоско­стопие. Так что я сначала «повоевал» с военврачом, а потом досыта набегался за офицером, который производил набор и принимал решение. Так и оказался в десанте.

— И где ты служил?

— В 35­м Ульяновском десантно­штурмовом батальоне. Служили в районе Энгеноя — это одно из самых криминальных мест во всей Чечне.

— Это не то самое место, где погибли псковские десантники?

— То самое. Правда, то, что нам сейчас о них рассказывают, по­моему, полная чушь. Нам тогда офицеры разъясняли так: ребята по жаре расслабились и поскидывали с себя разгрузочные десантные жилеты. А в них, чтобы ты знал, по две тысячи патронов. В случае чего — броня, лучше некуда. «Чехи» этим воспользовались и просто перестреляли ребят по одному. Вообще, вторая чеченская кампания была намного более коварной и жестокой, чем первая. Тогда «чехи» уже поняли, что воевать с нами в открытую — себе дороже. И поэтому началась война снайперская и война минная.

— Я знаю, что ты лично участвовал в поисках Басаева. Чего ж не поймали?

— Всегда в войне участвуют не только солдаты, но и деньги. Кто­то кому­то заплатил — и информация ушла. Вот окружили мы как­то селение Гансалчу, где, как предполагала разведка, скрывался Басаев. Всех жителей согнали на центральную площадь — а боевиков уже нет никого. Какая­то сволочь продала информацию. И все они ушли. Для них же Чечня — дом родной.

— А может, плохо искали?

— Да вы что? Когда предстояла операция по поиску — а я ведь служил в разведроте десантно­штурмового батальона, это элита из элит, — нас за две недели предупреждали, чтобы мы не брились. Мы уходили в рейд в гражданской одежде, с бородами. Ну разве что закладывали за пояс свои тельняшки и голубые береты. Это для ВДВ святое, без этого никуда.

— А за что ты получил свою медаль?

— За то, что лично захватил боевика. Мы тогда ввязались в бой. В Аргунском ущелье двигалась колонна центр­подвоза. Везли они еду, вооружение, посылки везли солдатам. Боевики ее обстреляли. И так получилось, что наша разведрота — 12 человек — оказалась выше группы боевиков численностью… да человек 50, не меньше. Ну мы по ним и вдарили. Я, как заместитель командира взвода, передал командование другому и сам пересек дорогу отходившим боевикам. Когда патронов почти не осталось, я замаскировался и боевики прошли чуть ли не у меня по голове. Я выскочил и самого последнего взял буквально голыми руками. Нас ведь в Ульяновском ДШБ очень серьезно учили рукопашному бою. Вы представляете, к нам приезжали спарринговать даже бойцы из знаменитого отряда специального назначения «Витязь». А уж у них­то подготовка профессиональная, они все офицеры. Так вот, мы им уступали очень редко.

— Скажи, а что тебя заставило остаться на контрактной службе в Чечне?

— Честно? Захотелось проверить себя, как говорится, на вшивость. Мужик я или не мужик? Я же знал, что контрактников всегда направляют в самые горячие точки. К тому же было стыдно возвращаться домой совсем без денег. Семья у меня небогатая, так что даже одежды гражданской купить было не на что; матери своей, девушке подарок не купить. Пообещали тогда заплатить 70 тысяч, а заплатили 30. И ведь что обидно, всякие тыловики, которые всю службу в Чечне портянки со склада выдавали, они­то как раз возвращались и с полным денежным довольствием, и с орденами на груди.

— Сейчас довольно много рассуждают о так называемом «чеченском синдроме». Ты его в себе ощущаешь?

— Да как сказать… Война есть война. Никто не может уйти с нее таким же, каким пришел. Я буду откровенным. Как­то в ресторане к моей жене начал очень сильно приставать какой­то мужик, как потом оказалось, боксер­тяжеловес. Я его довольно сильно побил, сломал ребра и челюсть. Считаю, что я должен был так поступить и по­ступил правильно.

А с другой стороны, война меня изменила к лучшему. До службы в армии я был очень близок к одной из преступных группировок. И если бы не армия, рано или поздно я бы точно влип в какое­нибудь неприятное дело и получил бы срок куда больший. А когда я вернулся со службы, мне этого уже ничего не надо было. Грубо говоря, я нахватался адреналина на всю жизнь вперед. И у меня появилась в жизни цель.

— Какая?

— Не подумай, что карьерная. Нет, я сейчас просто хочу достойно прожить свою жизнь. Я хочу, чтобы мои дети знали о том, что их отец настоящий мужчина, который с оружием в руках защищал свою Родину. Я хочу, чтобы каждый из них вырос патриотом и любил Россию.

— А ты сам любишь Россию?

— Хороший вопрос. И очень сложный. Сколько лет Россия обманывала и меня, и мою семью. С одной стороны, я никогда не забуду, как моя мать на рынке торговала рыбой. И вот в наши морозы она руками доставала из рассола селедку. Я никогда не забуду, как во время дефолта мои родители лишились работы, и это далеко не в молодом возрасте, когда легко все начать заново. И недоплаченные лично мне деньги — а я ведь за эти деньги не улицы подметал и не картошку копал — этого я тоже не забуду.

Но с другой стороны, Россия была и остается великой державой, с великой историей и великим будущим. И я ее люблю.

— Кем ты сейчас работаешь?

— Я — заместитель генерального директора охранного предприятия. Мы там все подобрались примерно с одним и тем же боевым опытом. Ну и, как вы сами понимаете, представляем собой довольно серьезную силу; связываться с нами опасаются. А еще, так сказать, в качестве общественной нагрузки мы курируем региональную организацию охранно­боевых действий «Ратибор». Там занимаются подростки. Цель мы ставим перед собой такую: подготовить их к армии и не допустить их вливания в преступную среду.

— Позволь вопрос очень личного характера. Я знаю, что множество людей, после того как они участ­вовали в боевых действиях, потом об этом горько сожалеют. Говорят: «Я уходил в армию обычным парнем, а вернулся убийцей».

— Насколько я знаю, на Руси никогда защитников Отчизны убийцами не называли. Даже священники, которые четко знают заповедь «не убий», благословляли воинов на ратный труд.

А потом, кто за то, чтобы Чечня, а затем и Дагестан перестали быть частью России? Кто?

А вот о чем я действительно сожалею, так о том, что эту войну действительно затягивают политики. За что я воевал? За нефть? За газ?

Юрий Сторожев
№144(21811)
04.08.2006