рассказы... ничего неличного

Почему-то кажется, что мой дед был последним таким. Я преувеличил, конечно, такие и до сих пор живут, но дед, мне, естественно, ближе, чем другие пожилые люди. Он видел войну, но не любил говорить о ней, даже медали никогда не доставал. Он больше по мирным делам был спец – корзинки из бересты плел. И не только. Всякие безделушки тоже. В шкафу до сих пор хранятся миниатюрные лапти, которые он мне сплел на день рождения. Но меня в то время, как многих других мальчишек, интересовало больше то, что связано с войной. Она была для нас поэтичной, красочной, благородной. Я выпрашивал у бабушки дедушкины медали, цеплял их на футболку, делал из диванных подушек баррикады и воевал. За кого? Ну, конечно, за наших.
А дед в это время, если на улице было лето, выходил в маленький дворик, разговаривал с мужиками о рыбалке и об огородах, хотя сам никогда не был ни дачником, ни рыбаком. Мой кудрявый и веснушчатый дед был созерцателем. Впитывал в себя воспоминания. Жил ими. Воспоминание – единственное, что хранится до конца. Не портится. Настоящее мгновенно, его нельзя ощутить в полной мере, но от него остается послевкусие, которое и называется воспоминанием.
Дедушкины воспоминания о войне – самые неприятные для него. Они клокотали в нем, когда я надевал медали. Он переживал, поэтому и выходил во двор, а мне слОва поперек ни разу не сказал. Любил так. А я же не знал, что деду неприятно, медалями не ограничивался, расспрашивал. Но он мне ничего не говорил. Хотя нет, вру. Один раз рассказывал, когда на дне рождения выпил. Отвел за руку на кухню, открыл банку огурцов, достал из кармана початую бутылку водки, посадил меня на колени и тихим бархатным голосом рассказал, как в его окоп залетела немецкая мина. Она впилась в земляную стенку. Дед сказал, наливая рюмку, что в тот момент слышал, как стучит сердце, несмотря на то, что вокруг бабахали выстрелы. Мина не взорвалась.
Дед хотел научить меня плести корзины из бересты. В его сарае до сих пор висят ленточки сушеной березовой коры, сухие ветки, стоит кисловатый запах. Дед любил порядок, поэтому здесь все на своих местах (мне бы так). Верстак теперь покрыт пылью. На нем стоят коробки с инструментами, в углу – велосипед, за дверью – лыжи, на которых практически не осталось краски. Он приводил меня сюда несколько раз, рассказывал, объяснял, но я был плохим учеником – смотрел по сторонам, а не на то, что показывал дед.
Он все прекрасно понимал, вздыхал, но потом улыбался и выводил из сарая мой маленький велосипед. Мы его называли толстошинником. Это было веселее – нестись с ветерком, чуть подпрыгивать на камешках и сломанных ветках или вязнуть в горячем песке, когда между спицами, как в песочных часах, пыльным золотом льется песок...
А потом дед умер. Смотрю сейчас старые черно-белые фотографии, где он лежит в гробу с открытым ртом, и мне стыдно, что я заставлял своим поведением всплывать только плохие его воспоминания. Я до сих пор не умею плести из бересты корзины. И некому научить.